Я не согласен ни с одним словом, которое вы говорите, но готов умереть за ваше право это говорить... Эвелин Беатрис Холл

независимый интернет-журнал

Держись заглавья Кругозор!.. Наум Коржавин
x
июнь 2011

ПРИЗНАНИЕ ПОЗНЕРА

"Лучшие свои годы, свою молодость я отдал неправому делу"

Дмитрий ГОРДОН
- Хм, а что сейчас происходит?
- То, что на телевидении стало возможно некоторые вещи говорить и приглашать тех, о ком и думать полтора-два года назад было нельзя.
- Это связано с укреплением на президентском посту Медведева?
- Безусловно.
- И что, ситуация и дальше будет, по-вашему, улучшаться?
- Я полагаю, что да.
- Медведева вы считаете более либеральным, чем Путин?
- Ну, быть либеральнее Путина очень легко (смеется) - для этого каких-то особых качеств не требуется. Медведев просто из другого поколения.
- Уже менее советский, правда?
- Менее гораздо. Все-таки он не служил в органах, получил юридическое образование - это другой человек, и я говорю сейчас не о симпатии или об антипатии к нему, а констатирую факт.
- У него, на ваш взгляд, есть шанс вновь стать президентом России?
- Да.

Король и совесть российского телевидения Владимир Познер ныне лицо Первого государственного телеканала, и трудно поверить, что в Соединенных Штатах, благодаря довольно частому появлению его, тогда синеглазого красавца-брюнета с нью-йоркским произношением, в программах Теда Копполы, он приобрел известность гораздо раньше, чем в России. Еще сложнее представить, что впервые перед советскими телезрителями Владимир Владимирович появился лишь в 52 года - до этого был в СССР "персоной нон кадра". Выход на телеэкраны ему был закрыт из-за необычной биографии, "неблагозвучной" с точки зрения отечественных идеологов фамилии и категорического нежелания сотрудничать с известными органами.

Знаменитым в Союзе Познера сделал сенсационный телемост "Ленинград - Сиэтл", проведенный им совместно с Филом Донахью в перестроечном 85-м. Эта вошедшая в анналы трансляция произвела тогда эффект разорвавшейся бомбы - впервые не на кухне, а открыто, в телестудии, советские люди говорили о вторжении в Афганистан и антисемитизме, диссидентах и сбитом южнокорейском "боинге". В ту пору телевидение переживало золотой век: никогда - ни до, ни после - такой массовой и благодарной аудитории у него не было, но, схлынув, волна безудержной гласности и плюрализма мнений слизнула и большинство имен, вынесенных ею на гребень.

Владимир Познер - едва ли не последний из могикан, кто остался в строю и не растерял за минувшие четверть века авторитета, и пусть программа его нынче задвинута телевизионным начальством в нерейтинговое полуночное время, сохранив взыскательную аудиторию, жертвой повальной дебилизации ТВ она не пала. Думаю, обычных составляющих, как-то: интеллект, харизма, обаяние и приятный тембр ведущего - для подобного долгожительства мало - недостаточно даже уверенности зрителей, что журналист честен и справедлив, не уподобляется флюгеру и не навязывает им свое мнение. Чтобы так преданно служить профессии, нужен еще сугубо личный мотив, и у Владимира Познера, похоже, он есть...

Владимир Владимирович не скрывает, что очень долго не мог простить своего отца за то, что тот настоял в 1952-м на переезде семьи из Европы в СССР, за железный занавес, и до конца жизни так и не признал, что совершил ошибку. Кстати, каяться Познер умеет - во всяком случае, никто из его коллег фразу: "Я служил неправому делу" так часто, что это уже стало фольклором: "Лучше Познер, чем никогда", не повторяет.

Никита Сергеевич Хрущев, при котором журналистская карьера Владимира Владимировича и началась, со свойственной ему прямотой называл журналистов подручными партии, и Познер признает, что изрядно на подхвате у КПСС потрудился. Писал пропагандистские статьи, которые появлялись в разных странах за подписями местных журналистов, вещал на английском языке на радио "Голос Москвы" (правда, за океаном его политические комментарии мало кто слышал, потому что у американцев практически не было коротковолновых радиоприемников)... То, что он не врал, а говорил полуправду, смягчающим обстоятельством телеведущий отнюдь не считает, зато выбор между устроенностью, благополучием и журналистской порядочностью сделал намного раньше прочих - когда советские войска вошли в Афганистан. В 1979-м в интервью агентству "Ассошиэйтед Пресс" он заявил, что эта война славы Советскому Союзу не принесет (публично ее осудили только два человека - он и Андрей Сахаров), и о неприятностях, которые тогда обрушились на его голову, коллеги вспоминают до сих пор с содроганием.

Свою позицию Владимир Владимирович подтвердил и в Москве, когда в апреле 1991-го в знак протеста против закручивания гаек покинул Гостелерадио СССР, и через несколько лет в Соединенных Штатах, где на пару с Филом Донахью вел программу. Перед ежегодным возобновлением контракта президент кабельного канала "СNBС" пригласил ведущих в свой кабинет и принялся объяснять им, что они впредь говорить могут, а чего нет, но друзья его не дослушали: встали, ушли и больше не возвращались.

Мой собеседник талантлив во всем: он не только блестящий теле-, но и радиоведущий, а еще полиглот, автор прекрасных фильмов и книг. Отметив 70-летний юбилей, Познер снова всех удивил: в третий раз женился и начал серьезно, с преподавателем, изучать итальянский язык. У него трое внуков и, того и гляди, появится правнук - конечно же, такой человек мог бы найти себя и за пределами журналистики, в которой уже собрал три американских премии "Эмми" и столько же "ТЭФИ", но Владимир Владимирович даже мысли об этом не допускает.

Познер и сам не знает, в какой момент его 76-летней жизни судьба была к нему наиболее благосклонна - когда позволила появиться на свет 1 апреля 1934 года в Париже и быть крещенным в знаменитом Нотр-Дам де Пари, когда уберегла от сталинских репрессий или когда дала уникальный шанс реабилитироваться в собственных глазах. Пока счет ничейный: 25 лет он отдал советской пропаганде и столько же - настоящей, серьезной, правдивой журналистике, но впереди еще новый раунд и, даст Бог, не один...
 

"МНЕ ОЧЕНЬ НАСТОЙЧИВО ПРЕДЛАГАЛИ ПОСТУПИТЬ В РАЗВЕДШКОЛУ"
 

- Не скрою, Владимир Владимирович: рад вас приветствовать и наяву увидеть умные, ироничные глаза, в которые уже столько лет вглядываюсь по телевидению - сначала советскому, а затем и российскому. С большим удовольствием смотрю по воскресеньям вашу программу на Первом...

- ...спасибо...

- ...считаю вас гуру и одним из людей, благодаря которым демократия в России еще хоть немножко возможна. Итак, ваша мать Жеральдин Люттен - француженка, отец - сын русских эмигрантов, еврей, поэтому в ваших жилах течет поровну французской и еврейской крови. Эта смесь в вас бурлила или взаимодействие двух национальностей, двух культур проходило достаточно спокойно?

- А почему (смеется) в прошедшем времени? - я еще жив.

- Еще, значит, бурлит?

- Ну, конечно.

- Кем же вы больше себя ощущаете?

- Безусловно, французом.

- Даже живя в России?

- (Смеется). В России я чувствую себя французом особенно.

- Вас помотало по свету: Франция, Соединенные Штаты, Советский Союз - где вам жилось легче?

- Вопрос не в легче, а в том, где ты себя чувствуешь дома, - это такая тонкая вещь, неуловимая. Она причем не политическим устройством определяется, а сотнями мелочей: тем, как люди ходят, общаются, улыбаются, жестикулируют, что едят и какую музыку слушают. Это, иными словами, миллион подробностей, на которые не обращаешь внимания, пока они есть, а когда их почему-либо лишаешься, вдруг понимаешь, что утратил дом, так вот, для меня дом - это Франция.

- Вы родились в Париже, а в конце 52-го года семья перебралась...

- ...в СССР.

- Не самое, честно говоря, лучшее время для переезда...

- Пожалуй, одно из самых плохих. Нам повезло, что через два с небольшим месяца умер Сталин - иначе, думаю, все бы сложилось трагически.

- О том, что последовали за родителями, не сожалели?

- Одно время я твердо решил, что уеду назад, - сильно скучал по Америке, но это не было связано с политикой, потому что отец воспитал меня в очень просоветском, просоциалистическом духе.

- Он был марксистом?

- Не знаю, как это назвать, но был убежденным сторонником Советского Союза, и, как потом я узнал... В общем, отец сотрудничал с советской разведкой, многим рисковал и делал это из сугубо патриотических соображений: кадровым агентом не был, никаких денег за переданную информацию не получал. Ну что вам сказать?

- Так уж случилось...

- Да, совершенно верно.

- Обычно, когда кто-либо из родителей играет в шпионские игры, его связи, контакты впоследствии переходят к детям. К вам "оттуда" не приходили, не приглашали работать?

- Мне очень настойчиво предлагали поступить в разведшколу.

- Да? В Советском Союзе?

- Разумеется, а потом представители КГБ на меня сильно давили, склоняли к сотрудничеству. Я отказывался, и это одна из причин, по которой очень долго, более 30 лет, был невыездным - органы таким образом решили меня наказать.

- Нескромный вопрос: почему в те годы, когда для многих это было честью, вы от сотрудничества с разведкой отказывались?

- Видите ли, о чести представления у меня другие - мне такого рода занятие никогда не казалось достойным (не говоря уж о том, что по характеру я не разведчик и хорошо это понимал). Вообще, такая работа меня не прельщала, а стучать на своих товарищей по университету и подавно было немыслимо, так что я никогда не считал разведчиков, вернее, гэбистов, героями, нет! 

- Вы окончили биолого-почвенный факультет МГУ по специальности физиология человека...

- Да, тогда это был биолого-почвенный факультет, а позже он разделился на биологический и почвенный.

- Что познание человеческой физиологии дало вам в дальнейшем?

- Очень много - естественно-научное образование, представление о том, как устроены и человек, и животный мир, кругозор расширяет значительно. Нисколько не жалею о том, что окончил именно биофак, хотя где-то к концу третьего курса понимал, что ученого из меня не будет, - не те мозги. Мог уйти, но не стал этого делать, и очень рад, что на полпути не отступил.

 

"ЛИТЕРАТУРНЫЙ СЕКРЕТАРЬ МАРШАКА - СКАЗАНО ГРОМКО: НА САМОМ ДЕЛЕ Я БЫЛ ПИСАРЕМ"

- После университета Самуил Яковлевич Маршак, на стихах которого воспитывалось не одно поколение советских детей, пригласил вас стать его литературным секретарем...

- Было такое, да.

- За какие такие заслуги признанный мэтр остановил выбор именно на вас?

- Это таинственная на самом деле история... Где-то к четвертому курсу я увлекся переводами английской поэзии на русский язык, причем поэзии определенной - елизаветинского времени, то есть первой четверти ХVII века. Окончив биофак, я продолжал этим заниматься как хобби, а зарабатывал переводами медицинскими и биологическими, научными.

- Так и Маршак же, помнится, Бернса переводил?

- Не только Бернса - много кого. Конечно, об этом я знал, и каким-то загадочным образом (до сих пор не в курсе, как, от кого) мои черновики попали к нему. Короче, в один прекрасный день (он действительно был прекрасным!) у меня дома раздался телефонный звонок и скрипучий женский голос спросил, Владимир ли Владимирович у телефона. "Да", - я ответил. "Меня зовут Розалия Ивановна, я звоню по просьбе Самуила Яковлевича Маршака - он бы хотел с вами встретиться".

- Розалия - да еще и Ивановна...

- Она (экономка классика) была рижской немкой: во время войны, если бы не Маршак, ее могли расстрелять, - он спас ей жизнь. Для меня это было как... ну, если бы Бог меня пригласил. Пришел я к нему и услышал: "У вас есть определенные способности, но вы совершенно не владеете техникой перевода". Самуил Яковлевич предложил мне взаимовыгодный обмен: я становлюсь его литературным секретарем, а он иногда будет обсуждать мои вопросы со мной. 

Литературный секретарь, правда, сказано громко: на самом деле я был писарем - просто отвечал на множество писем, приходивших к нему из разных стран, поскольку мог это делать на нескольких языках. Впрочем, внакладе я не остался. Во-первых, Маршак часто читал мне свои новые переводы - Самуилу Яковлевичу было очень важно услышать то, что он написал, а не только глазами увидеть текст, а во-вторых, смотрел мои переводы и какие-то вещи подсказывал. В конце концов, наступил день, когда я от него услышал: "Вот эти вещи можете смело печатать".

- Маршак, на ваш взгляд, крупной был личностью, мощное влияние на вас оказал?

- Мощное - не то слово: благодаря Самуилу Яковлевичу я совершенно заново постиг русскую литературу, вообще литературный труд, не говоря уж о том, что к нему приходили совсем еще молодые Евтушенко, Ахмадулина, Вознесенский. Они читали ему свои стихи, и мне было позволено сидеть тихо в углу и слушать, а кроме того, он очень дружил с Твардовским. Именно там, у Маршака, впервые была прочитана поэма Александра Трифоновича "За далью - даль", и опять-таки мне было позволено слушать, так что благодаря Самуилу Яковлевичу я невероятно много узнал. Вообще, личность это была необыкновенная, я бы сказал, выдающаяся - все-таки он знал Толстого...

- Какая прямая связь - от Толстого да к вам, а Маршак - связующая как бы ниточка...

- (Смущенно). Так получилось...


"ДОЛГОЕ ВРЕМЯ Я БЫЛ УБЕЖДЕННЫМ СТОРОННИКОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И РАЗОЧАРОВАНИЮ В НЕЙ ВНУТРЕННЕ СОПРОТИВЛЯЛСЯ"

- Вы, я читал, сожалеете, что лучшие годы потратили на пропаганду Советского Союза...

- Да, так и есть.

- В чем же она, эта пропаганда, в вашей интерпретации заключалась?

- Понимаете, я работал в учреждениях, созданных с определенной целью, а именно - пропагандировать, то есть показывать Советский Союз с наилучшей, разумеется, стороны. Сначала это было Агентство печати "Новости", затем - журнал Soviet Life, который издавался в обмен на журнал "Америка", потом журнал "Спутник" - единственное успешное коммерческое советское издание, продававшееся за рубежом. Позднее я уже оказался на Иновещании Гостелерадио СССР (опять-таки рассчитанном "на туда"), а задача пропаганды очень простая - показывать только и главным образом позитив, убеждать читателя, слушателя или зрителя в том, что все обстоит именно так и не иначе. Естественно, это была или ложь, или полуложь, которая, в общем-то, хуже лжи...
 

- Вы понимали это?

- Не сразу. Осознавал, что далеко не так все прекрасно, как нам хотелось бы, но отдавал также отчет себе в том, что это происходило не в лаборатории, а в реальной стране с очень сложной, драматической, а подчас и трагической историей. Поэтому какие-то вещи я принимал и даже оправдывал: мол, чего же ты хочешь? - иначе и быть не может. Долгое время я все-таки был убежденным сторонником советской власти, и мое разочарование в ней (то, что я называю прощанием с иллюзиями) происходило очень медленно - я этому внутренне сопротивлялся, потому что, если во что-то ты веришь, всячески этой вере пытаешься найти оправдание.
Первым тяжелым ударом стал для меня 68-й год, Пражская весна, но я все равно находил этому оправдание, дескать, Запад на самом деле нисколько не жалеет о том, что Советский Союз и страны Варшавского договора вошли в Прагу, напротив - он рад этому вторжению как доказательству того, что социализм с человеческим лицом невозможен. Постепенно мне пришлось признаться себе, что защищать это больше я не могу, что я потерял веру, - в конце концов, вышел из партии (гораздо раньше многих других!) и ушел с телевидения.

- Интересно, а у вас не было в те времена какого-то раздвоения личности, вы не были сами себе ненавистны?

- (Грустно). Порой да, был... Когда мой отец с мамой второй раз отправились работать в Германию, в нашу квартиру въехал ваш однофамилец Иосиф Давыдович Гордон: это был близкий друг моего отца по Франции, вернувшийся в Советский Союз в 36-м году (нашел когда возвращаться!). Иосиф Давыдович женился на Нине Павловне, а в 37-м, как английского шпиона, его посадили и дали ему 25 лет. Вышел он по реабилитации, и совершенно случайно они с папой столкнулись, ну а поскольку Гордону с женой негде было жить вообще, отец предложил нашу квартиру: мол, последишь заодно за молодым человеком. Благодаря Иосифу Давыдовичу я подробно узнал о сталинских лагерях...

- Он все вам рассказывал?

- Да, причем упорно звал меня Генрихом. Я спросил, почему. "Понимаете, - объяснил он, - когда я жил в Париже, случайно натолкнулся на учебник русского языка для французов, и там есть такой диалог: "Здравствуйте. Как поживаете?" - говорит один персонаж, а второй отвечает: "Благодарю вас, Генрих. Я здоров". Иосиф Давыдович грустно улыбнулся: "Всегда мечтал, чтоб какой-нибудь Генрих спросил меня, как я поживаю, а я так мог бы ответить, но, поскольку этого не случилось, Генрихом будете вы".

"Генрих, - произнес он однажды, - не дай Бог, чтобы когда-нибудь случилось так, что вы утром встанете, пойдете в ванную комнату побриться и почистить зубы, и вам захочется плюнуть в свое отражение". До этого не дошло, но моменты были очень тяжелые, поэтому и утверждаю, что лучшие свои годы, свою молодость отдал неправому делу, и оправдания типа: "Я этого сначала не понимал" и так далее мало кого должны волновать. Факт тот, что я это делал, о чем сожалею. 
 
Все это сыграло в моей дальнейшей жизни определенную роль, потому что, если бы я не прошел через, прямо скажу, страдания, вряд ли бы вышел на то, на чем сегодня стою. В результате я принял твердое решение никогда не быть членом какой-либо партии, не служить, не работать ни на какое государство, ни на какое правительство, а быть журналистом, то есть всегда помнить, что у меня есть обязательства (или долг, или ответственность) перед аудиторией, и говорить правду. Разумеется, как всякий человек, я могу заблуждаться, но одно дело - ты заблуждаешься, а другое - сознательно лжешь: это разные вещи.


"Я НЕ ЯВЛЯЮСЬ ШТАТНЫМ РАБОТНИКОМ ПЕРВОГО КАНАЛА, И НИКТО, БУДЬ ОН ХОТЬ ПРЕЗИДЕНТ, НА КОВЕР МЕНЯ ВЫЗВАТЬ НЕ МОЖЕТ"

- "На мой взгляд, - вы заметили, - российские времена почти всегда оставались темными, тяжелыми и страшными, и туда мне совсем не хочется. Даже в русских народных сказках не нахожу близких себе персонажей: единственный человек, перед которым преклоняюсь, - Пушкин, однако он, извините, не русский"...

- Ну, так и есть!

- Нынешнюю Россию при этом вы охарактеризовали так: "Это все еще советская Россия"...

- Конечно.

- Что сегодня с этой огромной и малоуправляемой, судя по всему, страной происходит, почему так трудно в ней приживается демократия (если вообще приживается)?

- Думаю, что все-таки приживается, а трудно потому, что на то есть много причин. С одной стороны, почему я страну называю советской? Потому что люди, которые ею в разных местах и на разных уровнях руководят, в подавляющем большинстве рождены в Советском Союзе...

- ...и советским обладают менталитетом...

- Да, уж такие они есть, и отрубить свой хвост никому из них не удается.

- А хочется?

- Может, кому-то и невтерпеж - например, у Бориса Николаевича Ельцина, которого я хорошо знал, такое желание было. У меня было с ним замечательное интервью, и я спросил: "Борис Николаевич, а вы демократ?". - "Нет, - он сказал, - как я могу быть демократом? Вы же знаете, в какой стране я родился и вырос, знаете, членом какой партии я являлся... Надеюсь, что, общаясь с демократически ориентированными людьми, научусь этому, но, конечно, я не демократ". Это был умный и честный ответ, и он в отличие от многих измениться хотел. Это с одной стороны, а с другой - есть страна с огромной историей, в которой нигде и никогда не просматривалась демократия, поэтому и полагаю, что потребуется два-три поколения, чтобы она возникла. Сегодня то тут, то там какие-то зачатки ее просматриваются, но утверждать, что Россия - демократическое государство, на мой взгляд, нельзя.

- Тем не менее тот факт, что вы (единственный, увы, ведущий на Первом канале) имеете сегодня прямой эфир, свидетельствует о том, что все-таки что-то, где-то, робко...

- Да (улыбается), именно так, как вы говорите. Естественно, я в привилегированном нахожусь положении - по нескольким причинам.

- По каким?

- Во-первых, у меня три гражданства: Соединенных Штатов, Франции и России.

- Гражданин мира фактически...

- Ну, я имею в виду аспект юридический, и в любой момент могу сказать (делает воздушный поцелуй): "Бай-бай!", и до свидания. Это дает мне определенную независимость, а кроме того, за годы работы и в России, и в США я все-таки довольно много заработал. Не олигарх, как вы понимаете, но достаточно обеспечен, чтобы не бояться потерять работу. Я знаю: что бы со мной ни случилось, мои близкие будут в порядке - это тоже дает возможность быть независимым.

- Что очень важно!

- Конечно. В отличие от людей, с которыми вместе работаю, я не являюсь штатным работником Первого канала, и никто, будь он хоть президент, на ковер меня вызвать не может. Все они отдают отчет, что этот номер со мной не пройдет. У меня нет страха - это им ясно, как и то, что я не разрушитель. У меня нет желания всем показать кукиш, у меня совершенно другая цель - работой своей я хочу заставить зрителя думать. Думать!

- Благородная цель...

- А никакой другой не имею. Я же не оппозиционер, готовый на все, чтобы насолить власти, мне это не интересно, что понимают и Медведев, и Путин. С Путиным, кстати, я дважды встречался и говорил по часу: он в курсе, что я не согласен со многими вещами, происходящими сегодня в России, и в значительной степени с его политикой, но это совсем другое.

- Он с уважением относится к тому, что вы не приемлете его линию?

- Да. (После паузы). Да. Я не кричу про "кровавый режим" - это бред, которым иные занимаются люди... Повторяю: у меня нет никакого желания разрушать, наоборот, хочется создавать, однако, естественно, они всегда настороженно смотрят на то, что я делаю на телевидении, особенно на мои порой чересчур острые "прощалки", хотя при этом меня не трогают.


"ВЗАМЕН ФОРМАЛЬНОЙ ЦЕНЗУРЫ В ВИДЕ ЦЕНЗОРА СО ШТАМПОМ, С КРАСНЫМ ИЛИ СИНИМ КАРАНДАШОМ, ПРИШЛА ДРУГАЯ, ГОРАЗДО БОЛЕЕ ТОНКАЯ"

- Вы говорите: "У меня нет страха"...

- ...нет, подтверждаю...

- ...а в одном из интервью как-то признались: "В последний раз я испытал профессиональный страх в день путча, но я преодолел его и с тех пор не боюсь". Ну и вторая цитата: "Вернулся страх, понимаете - тот генетический страх, который давно-давно живет в людях советских и который на какое-то время исчез"...

- Это правда - противоречия тут нет.

- Страх, значит, вернулся?

- Конечно, и хотя у меня его нет, на генетическом уровне он присутствует. Отсюда, например, самоцензура - взамен формальной цензуры в виде цензора со штампом, с красным или синим карандашом, пришла другая, гораздо более тонкая. Вообще, в отношении средств массовой информации налицо определенный цинизм: чем меньше аудитория, тем больше свободы. "Новая Газета", к примеру, которая является абсолютно оппозиционной, или такой журнал, как The New Times, могут публиковать черт-те что - да ради Бога! Сколько у них читателей? Три, пять? - словом, совсем мало.

- Театр на Таганке в советское время тоже не закрывали...

- Тем не менее спектакли сплошь и рядом им запрещали - далеко не все можно было ставить...

- ...но не закрывали...

- Зато держали вот так (показывает кулак), а тут - пожалуйста. Возьмите "Эхо Москвы" - сколько у него в России слушателей? Ну, если очень поднатужиться, миллиона полтора наберется - все!

- Тоже немало...

- Когда население 144 миллиона, это капля в море - поэтому на их фронду смотрят сквозь пальцы: пускай говорят! Но как только вы переходите к такому средству массовой информации, как федеральные каналы, где счет идет уже на десятки миллионов, начинается жесткий контроль: этого нельзя, того не обсуждать, сего не затрагивать, такого-то не приглашать... Это своего рода цензура плюс понимание сотрудниками, что деваться-то особенно некуда. Они как думают: "Если что-нибудь не то сделаю, уволят, и что дальше, как же я буду?". Тут уже возникает страх и самоцензура, а в 91-м я испугался не шутейно, потому что гэкачепистский путч случился 19 августа, а 22 сентября мы с женой должны были ехать в Штаты, где я собирался работать с Филом Донахью, с ним делать программу, и я понимал, что все...

- ...какой там Фил Донахью?

- Что вы - КГБ, армия, партия и правительство объединились, чтобы недвусмысленно заявить: все, перестройка закончилась, а телефон просто разрывался, разные иностранные компании просили моего комментария. Мысль была одна: "Сейчас вот скажу все как есть и поеду совсем не в ту сторону, куда рассчитывал, а в другую". Ушел я, короче, из дому и часов шесть бродил по Москве - вот тогда-то и понял: если промолчу, захочу плюнуть в свое зеркальное отражение. Вернулся домой, предупредил жену, что должен сказать... Она вздохнула: "Ты прав", - и все пошло своим чередом. Конечно, тогда страх прошел, я преодолел его, и, к счастью, все обошлось, но могло быть и по-другому.

- Когда в Киеве началась "оранжевая революция", вы надели на себя оранжевый галстук - почему?

- Вы знаете, объяснить такие вещи непросто. Я не сомневался: реакция на это последует, но мои симпатии были на стороне "оранжевой революции". Я не относил себя к большим поклонникам Виктора Ющенко или Юлии Тимошенко, но все-таки то, что происходило - я все равно говорю на русский лад, пусть уж меня простят! - на Украине, это были настоящие выборы, и тоже в стране абсолютно советской...

- В менее все же советской...

- Выходит, что в менее, и это продолжается, чему подтверждением последние президентские выборы... Да, осенью 2004-го к каким-то вещам можно было придраться, но это были народные демократические выборы, и пускай лично я бы голосовал за другого - не в том дело: неназойливым путем мне хотелось дать всем понять, что это поддерживаю...


"БЕЗ ГОРБАЧЕВА МОЕЙ КАРЬЕРЫ ВООБЩЕ НЕ БЫЛО БЫ"

- Вы, знаю, любите Горбачева и покойного Александра Николаевича Яковлева - это так сегодня немодно...

- Наверное, но модно или нет, мне все равно. Я очень признателен Михаилу Сергеевичу, без которого моей карьеры вообще бы не было, потому что телемост...

- ...с Донахью...

- ...который меня, собственно, и открыл, был моим первым появлением на советском телевидении. Я очень хорошо знал Александра Николаевича Яковлева и ставлю его чрезвычайно высоко, в чем-то даже выше Михаила Сергеевича, но все равно решение было за Горбачевым, хотя многие вещи, относящиеся к его времени, я не приемлю. Меня оттолкнули от Михаила Сергеевича и кровопролития, которые случились в Баку, в Тбилиси и в Вильнюсе, и назначение вместо либералов, демократов всяких Янаевых, и прочее, тем не менее я очень ему благодарен. Мы хорошо с ним знакомы, он человек, конечно же, редкого обаяния, и, кто бы там что ни говорил, настоящая историческая фигура, на века.

- Недавно на церемонии вручения "ТЭФИ" вы благородно осмелились выразить благодарность Горбачеву и Яковлеву за то, что они сделали для появления в СССР демократии, однако порыв ваш был подвергнут цензуре - ни слова в эфир не просочилось...

- Да, это не показали.

- Вы расстроились?

- Я разозлился - чего там расстраиваться? Понимаете, я получал "ТЭФИ" за личный вклад в развитие российского телевидения и хотел спасибо сказать людям, которые позволили мне это сделать, а уж, конечно, Михаил Сергеевич и Александр Николаевич сыграли тут ключевую роль. То, что слова мои вырезали, - инициатива, уверен, снизу: никаких указаний на этот счет сверху никто не давал. Мне потом говорить стали: "Вы знаете, времени не было...", разные выискивали причины, но звучало это все глупо!

- Вас такими отговорками не проймешь, да?

- Я все-таки профессионал и вижу, где действительно причины, а где настоящий идиотизм. Сказался глубоко сидящий страх: Горбачев сегодня вроде бы не в фаворе, давайте-ка лучше слова Познера на всякий пожарный выбросим, потому что за то, что вырезали, ничего особенного не будет...

- ...а вот если покажем, может влететь...

- А вдруг - мало ли что? От этого, честно говоря, просто тошнит.

- Возвращаясь к вашей программе "Познер" на Первом канале - мне рассказывали, что его генеральный директор Константин Эрнст дал якобы вам список людей, которых ни при каких обстоятельствах показывать нельзя...

- Нет, это не соответствует действительности. До прихода к власти Путина я делал программу "Времена": она была настоящая, живая, в ней обсуждались актуальные проблемы...

- ...была дискуссия...

- ...но когда Путин стал, так сказать, вводить вертикаль власти, это коснулось много чего, в том числе и средств массовой информации. Постепенно становилось все труднее и труднее, во-первых, затрагивать какие-то темы, а во-вторых, говорить какие-то вещи, и программа перестала мне нравиться. В эфире она просуществовала восемь лет, после чего я пошел к Константину Львовичу и сказал: "Давайте ее закроем - больше я делать ее не хочу". Он согласился, и взамен я предложил другую. Кстати, "Познер" - это его название...

- ...очень удачное, на мой взгляд...

- Да, коротко и понятно, кто и что. Я Эрнсту прямо сказал: "Давайте договоримся на берегу. Если есть люди, - а полагаю, что они есть! - которых мне приглашать нельзя, потому что допустить их появления в эфире Первого канала вы не можете, назовите их имена. Если я с этим соглашусь, то есть пойду на такой компромисс, считаем, что мы ударили по рукам, но дальше список расти не будет: а вот еще этот, еще тот... - договор дороже денег". И Эрнст перечислил (вернее, я это сделал сам) шесть фамилий.

- Каспаров, Лимонов, Немцов...

- Извините, но ни вам, ни кому-то другому назвать этих людей не могу. Мы условились, а я соблюдаю такие вещи свято. Должен сказать, что и он абсолютно - по крайней мере, пока! - этой договоренности следует, а судя по тому, что сейчас происходит, думаю, этот список будет еще сокращаться.


"ЭРНСТ НА ГОЛОВУ ВЫШЕ ВСЕГО ТЕЛЕВИЗИОННОГО РУКОВОДСТВА НЕ ТОЛЬКО БУКВАЛЬНО, В ПРЯМОМ, НО И В ПЕРЕНОСНОМ СМЫСЛЕ"

- Хм, а что сейчас происходит?

- То, что на телевидении стало возможно некоторые вещи говорить и приглашать тех, о ком и думать полтора-два года назад было нельзя.

- Это связано с укреплением на президентском посту Медведева?

- Безусловно.

- И что, ситуация и дальше будет, по-вашему, улучшаться?

- Медведева вы считаете более либеральным, чем Путин?

- Ну, быть либеральнее Путина очень легко (смеется) - для этого каких-то особых качеств не требуется. Медведев просто из другого поколения.

- Уже менее советский, правда?

- Менее гораздо. Все-таки он не служил в органах, получил юридическое образование - это другой человек, и я говорю сейчас не о симпатии или об антипатии к нему, а констатирую факт.

- У него, на ваш взгляд, есть шанс вновь стать президентом России?

- Да.

- Он позиционирует себя уже отдельно от Путина?

- Да.

- И чем дальше, тем больше будет, по-вашему, отдаляться?

- Полагаю.

- Вы хотели бы этого?

- Да.

- Возвращаясь к гендиректору Первого канала: Эрнст - толковый руководитель?

- Не просто толковый, а в определенном смысле выдающийся - поразительно образованный, начитанный, успевающий за всем следить. В нем два человека сидят: безумно талантливый, творческий, понимающий телевидение, как, на мой взгляд, никто, и высокопоставленный государственный чиновник, и эти два Эрнста...

- ...как-то уживаются?

- ...сталкиваются, постоянно сталкиваются! Ему очень трудно порой приходится, потому что, с одной стороны, он понимает: да, вот оно, настоящее, а с другой - одергивает себя: пока этого нельзя. Эрнста я высоко ценю, он сложная личность.

- А кто сказал, что он должен простым быть?

- Вообще, эти так называемые простые мало мне интересны. Понимаете, я от него не завишу, Эрнст от меня тем более, так что это не тот случай, когда у меня есть начальник и я пою ему дифирамбы, - не делаю этого никогда. Просто отдаю ему должное и считаю, что он на голову выше всего телевизионного руководства, которое в России есть, - не только буквально, в прямом, но и в переносном смысле.

- Мне не дают покоя шесть фамилий, озвучить которые я не прошу...

- Можете и просить - толку не будет.

- Да, вы порядочный человек, я это ценю, но если бы договоренность почему-либо утратила силу, кого-то из этой шестерки вы пригласили бы?

- Да.

- Или все шестерых?

- Пятерых.

- Понятно. Это все интересные люди?

- Да, безусловно.

- Скажите, а вот у вас политическая самоцензура есть?

- Нет.

- И вы никогда не бьете себя по рукам?

- Нет, я только... Знаете, в 30-х годах в Соединенных Штатах Америки был член Верховного Суда Оливер Уэнделл Холмс-младший, так вот, он как-то сказал: "Даже самый строгий, охраняющий свободу слова закон не сможет защитить человека, который умышленно крикнет в переполненном театре: "Пожар!!!" и вызовет панику". Это ограничение свободы слова? Да, но называется оно ответственностью. Я все время пытаюсь доказать, что воля и свобода - разные вещи: воля - что хочу, то и ворочу, а свобода - штука ответственная. Самый безответственный человек - раб, от которого ничего не зависит: за него отвечает хозяин, а самый ответственный - он же и самый свободный, и я понимаю, что в ответе перед людьми, которые меня смотрят и слушают.

- Вы это имели в виду, когда в одном интервью заметили: "Мы плохо понимаем, что такое свобода"?

- Да, ну конечно.


"ОЛИГАРХОВ В РОССИИ БОЛЬШЕ НЕТ"

- На ваш взгляд, хоть какая-то цензура сегодняшнему телевидению нужна?

- Нет.

- Оно что же - само набрасывает платок на свой роток?

- Именно, и в этом нет ничего хорошего, но если вы считаете самоцензурой мое решение не кричать: "Пожар!" в битком набитом театре, тогда мы говорим о разных вещах. Самоцензуру только страх порождает, а ответственность - это совсем другое.

- Вы заявили: "Для журналиста существует лишь одно табу - на ложь"...

- Ну да!

- Сегодня по-настоящему независимые журналисты в России есть?

- Наверное - смотря опять-таки, как понимать независимость. Естественно, ты зависим всегда от хозяина, от начальника, от рейтинга - так уж устроена жизнь, но если понимать "независимый" в истинном значении этого слова, то да, журналисты такие есть, хотя обстоятельства этому не способствуют. Мои коллеги, во всяком случае, работающие в "Новой Газете" и на радио "Эхо Москвы", независимы.

- 14 лет вы были президентом Академии Российского телевидения и как человек, знающий эту кухню изнутри, сказали: "Сегодня российский телеэфир представляет собой причудливую смесь, состоящую из окровавленных тел, нескончаемой стрельбы, рассчитанного на интеллект больного лабрадора юмора, бодряческого, перебиваемого душераздирающими криками пытаемых садистами людей, смеха и пошлых до тошноты интервью с так называемыми звездами". Какое же у этого телевидения будущее?

- У того, которое вы только что обрисовали, будущего нет - оно неизбежно умрет.

- Я вот подумал: какое прекрасное ТВ родилось на волне перестройки...

- Да, оно очень интересное было, но давайте не забывать вот о чем: то телевидение пришло с гласностью, благодаря чему журналисты оказались на передовых позициях и вообще героями стали страны. Вспомните: "Взгляд"...

- ..."До и после полуночи"...

- ..."Телевизионную службу новостей" - ТСН...

- ...ленинградские программы "600 секунд" и "Пятое колесо"...

- У журналистов возникло тогда ощущение, что они, так сказать, мессии, что они спасают страну, что они рыцари на белом коне, но это глубокое заблуждение.

- Чуть-чуть понесло?

- Не чуть-чуть, а как следует, и в результате это очень журналистике навредило, потому что журналист - он не первое, не второе и не третье, у него есть одна обязанность: информировать, а не высказывать непременно собственное мнение по тому или иному поводу - понимаете?

- Понимаю...

- Я говорил Тане Митковой: "Танечка, ну не надо в новостной программе демонстрировать свое отношение". Она сразу: "Как? Почему?". - "Да потому, - объяснял я, - что так строится английская журналистика, американская". - "Но мы же в России живем", - отметала она мои доводы, и это правда, тут не поспоришь. Они исповедовали совершенно другой подход, и то телевидение все-таки было телевидением мнений, хотя эти мнения были очень важны для населения, никогда ничего другого не слышавшего.

- Требовалось выпустить пар...

- Да, но это была очень своеобразная журналистика - она не ставила себе целью информировать, показывать: этот так думает, тот так, еще кто-то эдак и вот вам картина - дальше соображайте сами, а теперь необходимо, чтобы в России (на Украине, я думаю, тоже) появилось настоящее общественное телевидение, эдакое отечественное "Би-би-си", которое не нуждается и не зависит: не нуждается в рекламе и не зависит от власти...

- ...а также от олигархов...

- Олигархов нет больше, послушайте! Олигарх, если по-настоящему, это человек, который не только богат, но и имеет власть, а в России эти люди имеют сегодня деньги, - да! - которыми могут на что-то как-то влиять, но политических рычагов у них нет.

- В Украине пока не так...

- Это я знаю, но все-таки общественное телевидение, которое существует в 49 странах: по всей Европе, в Соединенных Штатах, в Канаде, в Японии, Гонконге, - вот оно может быть флагманом. Конечно, помимо него, должно быть коммерческое ТВ - главным образом, как мне кажется, такое, которое зритель заказывает пакетами (хочу смотреть то, то, то и за это плачу). Такое телевидение тоже жить будет, и, кстати, "НТВ-плюс" в этом смысле довольно удачная штука, а вот то, что вызывает у меня отторжение (и мои довольно резкие слова актуальности не потеряли), - это совершенное оглупление, отупление, оболванивание народа...

- Сознательное?

- Мне трудно об этом судить, я не думаю, что сидят какие-то дяди и говорят: "Вот как бы еще сильнее народ оболванить?".

- С другой стороны, чем больше человек болван, тем меньше он думает о политике, правда?

- Возможно... Как мне кажется, все очень просто: коммерческое телевидение нуждается в рейтинге, поскольку рекламное время тем дороже, чем больше аудитория смотрит ту или иную программу, а значит, моя задача - поиск общего знаменателя, того, что способно как можно больше людей зацепить...

- То есть ставку приходится делать на усредненно-дебильного зрителя?

- Я бы таких формулировок избегал, но это уже - хочешь ты того или нет! - ведет к снижению уровня вещания, нивелирует программы. Во всем мире так: вместо того, чтобы пытаться чуть-чуть поднять уровень зрителя, ищут: а где уязвимая точка, и как можно ниже его опускают - это проблема не только российская...

Киев - Москва - Киев

Первоисточник-
http://www.gordon.com.ua/tv/v-pozner-1/

Не пропусти интересные статьи, подпишись!
facebook Кругозор в Facebook   telegram Кругозор в Telegram

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Борьба за мировое лидерство или драка за планетарные ресурсы?
Борьба за мировое лидерство или драка за планетарные ресурсы?

Суть и смысл войны в Украине становятся понятными лишь с осознанием того, что она является эхом глобального кризиса. И что подобное эхо будет звучать в разных уголках Земли всё чаще и чаще…

Сергей Дяченко октябрь 2022

ИСТОРИЯ

«Герр полицай» какими были добровольные помощники Гитлера
«Герр полицай» какими были добровольные помощники Гитлера

Для поддержания «нового порядка» на оккупированных территориях у германского командования не хватало своих солдат. И тогда на службу во вспомогательную, а затем и в специальную полицию стали принимать местных коллаборационистов.

Сергей Кутовой октябрь 2022

55 ЛЕТ СО ДНЯ СМЕРТИ ЧЕ ГЕВАРЫ

Последний поход Че (поэма памяти Эрнесто Гевары)
Последний поход Че (поэма памяти Эрнесто Гевары)

Пока моё сердце бьётся,
Покуда тверда рука
Мне выбирать не придётся,
Дорога моя - борьба!

Сергей Дин октябрь 2022

Держись заглавья Кругозор!.. Наум Коржавин

x
Исчерпан лимит

Исчерпан лимит гостевого доступа

Пожалуйста, зарегистрируйтесь, чтобы получить безлимитный доступ к публикациям на сайте.

Регистрация беслатна и конфенденциальна

Регистрация

Уже зарегистрированы? Вход

или

Войдите через Facebook